Читаем без скачивания Неспешиты [=Копуши] (ёфицировано) - Эрик Рассел

Пэскью, снова глядя в иллюминатор, спросил:

— Сколько это — медленнее, чем медленно?

— То есть?

— Когда нечто постоянно движется таким черепашьим шагом, что и до следующего года не доберётся до цели, можно ли говорить ещё и о каких-то тормозах? — И, поясняя свою мысль, продолжил: — Может, это только плод моего воображения, но я представил себе, что поезд резко сбросил скорость до нескольких метров в час. Я думаю, никто из пассажиров не пострадает, если в результате этого его швырнёт из одного конца поезда в другой.

Лейф посмотрел в сторону поезда, который находился сейчас приблизительно в полукилометре от них. Но из-за слишком малой скорости и из-за того, что он двигался под углом к наблюдателю, невозможно было определить, прав Пэскью или нет. Лейф следил за поездом ещё целых пятнадцать минут, прежде чем убедился, что тот замедляет ход.

В это время вертолёт с характерным звуком вращающихся с огромной скоростью лопастей уже взмыл в воздух. Двигаясь вдоль железнодорожного полотна, он обогнал поезд и стал лавировать между холмами, пока его пластиковая яйцеобразная кабина не стала похожа на семечко фигового дерева.

Соединившись с рубкой связи, Лейф приказал:

— Подключите нас к переговорной линии Огилви. Он вернулся к иллюминатору и вновь стал наблюдать за поездом. Никто из членов экипажа не спал, все тоже следили за происходившим снаружи.

— Посёлок в десяти километрах по железной дороге, — прогремело в динамике. — Ещё один — в шести километрах от него. Третий — в восьми километрах дальше. Высота две тысячи четыреста метров. Поднимаюсь выше.

Через пять минут голос Огилви зазвучал снова:

— На путях поезд из шести вагонов, движется в восточном направлении. Кажется, остановился, а может, и нет, с такой высоты разобрать трудно.

— Следует в другом направлении, но с той же скоростью, — заметил Пэскью, глядя на Уолтерсона. — Провалилась ваша теория перевозки больных, если этот поезд тоже забит зомби.

— Высота три шестьсот, — объявил динамик. — За холмами вижу большой город с вокзалом. Расстояние от базы — сорок три километра. Если не будет приказа вернуться, совершу облёт.

Лейф не проронил ни слова. Наступила продолжительная тишина. Поезд был уже в километре от них, сумев сбавить скорость до одного метра в минуту. В конце концов он остановился. Простояв около четверти часа, он столь незаметно начал откатываться назад, что успел проползти около двух десятков метров, прежде чем наблюдавшие за ним поняли, что он изменил направление движения. Лейф навёл на него свой мощный бинокль. Поезд определённо возвращался.

— Забавная картинка, — проорал из динамика Огилви. — Улицы заполнены народом, но все как будто примёрзли. То же самое, как я теперь понимаю, и в посёлках. Я пролетел над ними слишком быстро, чтобы определить это.

— Он спятил, — не сдержался Пэскью. — Что он может утверждать, находясь на такой высоте?

— Я сейчас прямо над их главной улицей. Это проспект, обсаженный по обеим сторонам деревьями, с тротуарами, запруженными народом, рассказывал дальше Огилви. — Если кто-то и движется, я всё равно не могу заметить этого. Прошу разрешения снизиться до ста пятидесяти метров.

Через второй микрофон, соединённый с рубкой связи, Лейф поинтересовался:

— Нет ли там каких-либо явных признаков того, что они готовятся оказать нам сопротивление, как, например, летательные аппараты, ракетные установки?

— Нет, командор, ничего такого я не вижу.

— Тогда снижайтесь, только не слишком быстро. Если они начнут стрелять, немедленно уходите.

Опять наступила тишина. Лейф продолжал следить за поездом — тот всё так же пятился со скоростью, для которой, впрочем, вряд ли подходило само это определение, если понимать под ним быстроту движения. Лейф подсчитал, что на следующую станцию поезд придёт более чем через час.

— Высота сто пятьдесят, — раздалось в динамике, — Всемогущий Зевс! Я никогда ничего подобного не видел. Они двигаются, это точно. Но так медленно, что мне пришлось дважды себя проверить, дабы убедиться, что они живые и не спят.

После небольшой паузы Огилви продолжал свой рассказ:

— Хотите верьте, хотите нет, но здесь есть что-то наподобие трамвая. Одиннадцатимесячный ребёнок, который учится ходить, мог бы спокойно обогнать его.

— Возвращайтесь, — неожиданно приказал Лейф. — Возвращайтесь, и после доложите обо всём, что видели.

— Слушаюсь, командор, — в голосе Огилви чувствовалось явное нежелание подчиняться приказу.

— Какой смысл отзывать его оттуда? — раздражённо спросил Пэскью, недовольный потерей такого источника информации. — Никакая серьёзная опасность ему не угрожает.

Зачем мы его вообще посылали, если не отваживаемся разузнать там всё подробнее?

— Он должен ответить на самый главный для нас вопрос, а именно: то, что мы видим вокруг нас, характерное состояние для всей планеты или только для определённого её места? После осмотра ещё одного города я пошлю его за тысячу километров отсюда. Этот третий полёт разъяснит многое, — его серые глаза выражали напряжённую работу мысли. — В давние времена пришелец с Марса мог бы сильно ошибиться, если бы характеризовал Землю как последний оставшийся приют для прокажённых. Сегодня мы сделаем аналогичную ошибку, что всё это карантинная зона, заселённая паралитиками.

— Не может быть! — испуганно вырвалось у Уолтерсона. — Если мы совершили посадку в резервации для тяжелобольных, то нам надо поскорее выбираться отсюда! Я не хочу заразиться каким-нибудь вирусом, против которого у меня нет естественного иммунитета. Мне просто повезло, когда я не попал в ту экспедицию на Гермес шесть лет назад. Помните? В течение трёх дней пребывания на планете весь экипаж погиб. Разраставшиеся во все стороны пучки зловонных отростков на их телах позже были классифицированы, как грибковые образования.

— Посмотрим, что скажет Огилви, — решил Лейф. — Если он сообщит, что где-то есть более привычные для нас условия, мы переберёмся туда. А если окажется, что они везде одинаковые, останемся здесь.

— Останемся! — повторил вслед за командором Пэскью. Весь его вид выражал отвращение. — Что-то подсказывает мне, что вы выбрали именно то слово — останемся. — Он кивнул на иллюминатор, за которым уже столько времени подбирался к ним поезд. — Если во всём том, что мы видели и слышали, есть хоть какой-то смысл, то это значит, что мы сели в совершенно заслуженную нами лужу.

— А точнее? — проявил заинтересованность Уолтерсон.

— Мы можем оставаться здесь миллион лет или же вернуться домой. Впервые в нашей триумфальной истории мы терпим настоящее и полное поражение. Мы абсолютно ничего не выжмем из этого мира по одной очень уважительной причине, и поделать здесь ничего нельзя, я хочу сказать, что наша жизнь очень коротка.